Опыт иммиграционной тюрьмы США

Россиянку в ожидании интервью на убежище арестовали на глазах двоих детей, повалив на землю. Она провела в иммиграционных тюрьмах несколько месяцев, отправив детей на родину, чтобы их не забрали в шелтер. Ее опыт выживания и поддержки других в заключении может быть весьма полезен и интересен. Как и опыт самодепортации в Россию, о чем иммигрантка совершенно не жалеет.

Рубик публикует серию материалов об арестах русскоязычных иммигрантов иммиграционной полицией США. Вот тут мы рассказывали об аресте украинца во Флориде. А в этой статье – история ареста азербайджанського нейробиолога на границе. А в этом материале — история иммигрантки, которая целый год провела в заключении и выиграла суд по убежищу.

Гайатри – так зовут нашу сегодняшнюю героиню. Она занимается духовными практиками и познает мир. Но двухлетнее пребывание в Америке закончилось для нее тюрьмой и самодепортацией. О которой она нисколько не жалеет. Девушка делится с читателями Рубика своей историей, опытом и выводами.

«Спасибо большое редакции Рубика за возможность опубликовать эту статью.
Также спасибо людям, которые поддержали мою семью на gofund.me, когда мой муж рассказал Рубику нашу историю. Спасибо русскоязычному сообществу Jacksonville FL, коммьюнити Дальнобойщиков США и лично Ahmad Abakarov», — отмечает иммигрантка.

Дальше приводим историю от первого лица

«Начало. Путь до точки А.

Я уехала из России в шестнадцать лет. Моя жизнь была чередой путешествий, расширений и исследований: себя, мира, способов быть в нём. Европа, Индия, Латинская Америка. Практики внутренней гармонии и осознанности, работа, дети, проекты — всё шло параллельно. Со стороны это могло выглядеть как насыщенная, даже перегруженная жизнь.

А внутри при этом жило странное ощущение: я ещё даже не начинала.

Путешествовать я начала ещё в школе: танцы, олимпиады, поездки по всей России и первый раз в США. Тогда же появился вкус к расширению картины мира: видеть, как по-разному живут люди, как везде рядом со-существуют красота и боль, счастье и разрушение. Не бывает мест, где “только хорошо”. Этот опыт развивал способность смотреть и видеть шире.

Индия стала важной частью моей жизни, сначала как зов, потом как дом. Там, где религия не отделена от быта и вплетена в каждое действие, меня поглотили практики, мантры, служение, ашрам и в нём моё первое духовное имя Гаятри. Это был не поиск ответов, а расширение восприятия: других способов жить, чувствовать, взаимодействовать с реальностью. В индийских Гималаях родился мой старший сын (младший — в Грузии).

Позже на протяжении года мы искали своё место в Латинской Америке с другими энергиями, другим ритмом, другим уровнем опасности и внимательности. Континент, который казался далёким и непонятным, раскрылся и не откликнулся как место для жизни.

Соединённые Штаты Америки. Мой нынешний муж назвал эту страну самой лучшей в мире — образование медицина, сверхдержава, на которую равнятся весь мир — лучшие условия и возможности для детей.

В США я приехала, чтобы дать эти возможности моим детям, один из которых был с подозрением на аутизм и вряд ли мог получить какую-то дорогую помощь в другом месте, кроме США. Несмотря на все это, за два года жизни в Америке, при всей нашей общительности, мы не нашли друзей, ни я, ни дети. Общение существовало только в рамках школы или редких встреч. Комьюнити не складывалось. Может быть из-за того, что мы жили в небольшом городке на севере штата New York. Меня удивило, что люди не ходят друг к другу в гости, не ходят пешком, не задерживаются в контакте. Образование в штате New York тоже нельзя было назвать идеальным, включая спорное раннее посвящение детей в нетрадиционные отношения.

Тем не менее, мы продолжали ходить в школу, на выходных выбираться из города — объездили практически все штаты North East, посетили самые известные достопримечательности и посещали церковь. Мы платили налоги, страховку (что для меня было немного непривычно после проживания до этого в других странах).

Я продолжала работать в нескольких проектах, проходила Фасилитационную программу в Школе Открытого Диалога, следом за ней Мастерский курс — была предельно занята и вовлечена в свои онлайн сообщества. Проживала глубокий внутренний процесс: работа с восприятием, с живым взглядом на себя и жизнь. Мне было чем заняться внутри, но ощущение искусственности среды не уходило.

Мы жили в Олбани (штат Нью-Йорк), и в какой-то момент я поставила цель переехать на юг, во Флориду. В более привычный климат. И мы перехали в город Jаcksonville на севере штата Florida: большой город, наполовину состоящий из военных и пенсионеров, и полицейских, которые там на каждом шагу. Русскоязычное комьюнити не многочисленое, но сплоченое.

Именно тогда в США сменился президент на нынешнего, который запустил массовые задержания иммигрантов. Политика, которая всегда казалась мне чем-то далёким и абстрактным, вдруг стала прямым вмешательством в мою жизнь.

А — Арест

Я находилась в стране легально. У меня был подан кейс на убежище, получены все документы, разрешение на работу, банковские счета, SSN, driving liсence. Я спокойно жила, ожидая даты суда.

Обычный день. Мы с детьми в парке. Младший очень любит сидеть в машине. Старший потерял мяч и говорит: “Мама, пойдём со мной в кусты найдём мяч”. Мелкий наотрез отказывается идти с нами, и чтобы не устраивать истерику, выполняем его пожелание и оставляем его в машине с открытыми окнами . Мы отошли буквально на несколько минут. Американское сообщество устроено так, что если кто-то что-то увидел — нужно сообщить в полицию. “See something — say something”. Кто-то из проходящих мимо увидел ребёнка в машине и позвонил в полицию.

Когда мы со старшним вернулись, у машины уже стояли три полицейские машины с мигалками. Меня кинули на асфальт прямо на глазах сына. Скрутили руки, избили, надели наручники. Старшего посадили в холодную полицейскую машину, где уже находился младший. Посде этого они оба еще месяц кашляли и были с соплями. Пока меня оформляли, мне сказали, что такие ситуации обычно решаются просто: ночь в участке, утром отпустят под залог и завтра буду дома. И увезли в тюрьму.

Я помню, что мне завтра проводить интенсив. Думаю: “Завтра я буду дома. Я должна успеть. Разница во времени: в России будет утро, у меня вечер. Я успею вернуться, сесть за компьютер, надеть наушники”. С этими мыслями в слезах я провела первую ночь, в карцере, в закрытой камере без людей вокруг, без доступа к телефону.

На утро правда назначили залог. Но дело забрала миграционная полиция (ICE), активировашаяся с момента прихода нового президента.

Всё пошло не по плану, и начался ад.

2 недели я провела в Duval County Jail (Jacksonville, FL), за которые адвокат с прокурором сняли с меня все обвинения про оставленного ребёнка так, что они не остались в моей истории (dismissed).

Однако для ICE это значения не имело, и они отприли меня в иммиграционную тюрьму в Baker County Immigration jail. Мне назначили суд о выходе под залог, и в ночь перед ним меня перевезли в Луизиану, в South Luisiana Immigration ICE Processing Center.

Суд на bond перенёсся ещё на несколько недель, в залоге отказали при наличии двух адвокатов, а таже безупречной репутации моего мужа, который работал водителем грузовика, обеспечивая страну во время самых тяжёлых дней пандемии COVID-19. Каждый его рейс с доставкой означал, что на полках появлялась еда и жизненно важные товары — это помогало жителям Флориды и других штатов пережить кризис.

Как я позже узнала, с пост-советскими паспортами залог не одобряли никому ещё по негласному распоряжению Байдена. У меня не было никаких нарушений — все обвинения были dismissed, но это не работало. Как мы видим сейчас из новостей, задерживают и депортируют даже граждан США, а также ветеранов, которые проливали свою кровь за эту страну.

Как можно скорее я подала заявление об отказе в адвокате и прошение само-депортации, но каждый микро-шаг занимал недели и недели. После выдачи order of removal я улетела только через 2 месяца. У многих это занимало по 4-6 месяцев ожидания в нечеловеческих условиях детеншна. Кому-то действительно было опасно возвращаться в Россию, они искали третью страну, и это ещё больше замедляло процесс.

Условия содержания в иммиграционной тюрьме

Отсутствие воды, нормальной еды, личного пространства, солнечного света, свежего воздуха. При этом постоянно горит искусственный свет и включен кондиционер так холодно, что одевали на себя всю возможную одежду. Огромное количество того, с чем я даже не могла помыслить столкнуться. И самое сильное — это желание быть с семьёй: детьми и с мужем.

Мы жили в дормах, где было по пятьдесят–шестьдесят (в лучшем случае) человек разных национальностей. Китайки, индуски, африканки, латиноамериканки, русские, грузинки. 24/7 все разговаривают на своих языках. Кто-то молится, кто-то говорит по телефону, кто-то плачет. Это всё происходит при ярком искусственном свете практически постоянно.

Личное пространство отсутствует. Даже кровать, которая вроде как моя, не является моей. Всё — полная неопределённость. Нас могли разбудить в 3 ночи, чтобы устроить тотальную проверку кроватей и вещей, или чтобы выдать туалетную бумагу. Могли поднять на завтрак в 4 утра или в 7 — никакой стабильности даже в этом.

Девчонки сидели по полтора года. Был указ сверху о том, чтобы никому не давать убежище, никому не одобрять выход под залог. И на самом верхнем уровне это выгодно. Это отмывание денег: на все эти detention-центры выделяются суммы, которые сильно превышают реальные расходы. Это бизнес. Как и всё в Америке.

Адвокаты практически беспомощны и на них только огромные расходы, которые ни к чему не приводят. У меня были адвокаты из Нью-Йорка и двое из Флориды, они пытались меня вытащить. В итоге я самостоятельно подала на самодепортацию.

Никому в детеншне до конкретного человека нет дела. У кого-то из заключённых эпилептические приступы, и никто не приходит помочь. Единственная медицинская помощь — ибупрофен на все случаи жизни. Чтобы его получить, приходилось выдерживать огромные очереди. Подаётся заявка через планшет, и могут вызвать через три недели, в то время, когда пришла моя очередь в душ. Добравшись до Medical, мы сидели в очереди по шесть часов, могли вызвать с утра и отпустить вечером. Итог — пачка ибупрофена.

Второе, чем “лечат”, — антидепрессанты и снотворные. На них очень многие подсаживаются, даже те, кто никогда в жизни ничего такого не принимал. Потому что через две недели начинают приходить мысли: “Хочу просто проспать этот день”. На завтрак первая таблетка, чтобы встать, сходить на завтрак и лечь спать. Проснуться на ужин, после которого вторая таблетка, чтобы уснуть. Большинство девчонок скатывались в это состояние, потому что повлиять на систему невозможно. Нужно бесконечно ждать.

Мы писали заявления, массовые обращения, искали адвокатов, которые бы собрали кейсы о незаконном содержании людей и о нечеловеческих условиях. Девяносто человек подписывают, отправляют. Даже если это доходит до судьи, судья закрывает дело, потому что “политика партии”.

Что меня удерживало и спасало

В каждом из 3х мест моё пребывание заканчивалось тем, что я проводила практики молчания(медитации) и йогу — и на русском, и на английском, и даже на испанском языках. Каждое утро я просыпалась, принимала принципы, соглашалась с метацелью. Здоровье входила в практику — полное принятие того, что происходит.

Каждый день я обнаруживала в себе новые слои сопротивления. Снова входила в практику молчания, принимая происходящее и себя со всеми своими переживаниями.
В этих условиях я училась видеть ценность жизни просто внутри себя, в самой себе, с первых дней. Да, нет зеркала. Да, волосы отросли, и они меня бесят. Я принимаю, что не могу ничего сделать с ногтями. Я не могу позвонить или написать мужу, когда хочу. Нас могут всех закрыть без связи, потому что где-то кто-то подрался.

Ещё про таблетки. Рядом со мной была девочка моего возраста из Казахстана. Она плотно пила всё: снотворные, антидепрессанты. Она видела, что я регулярно делаю практику молчания. Перед моим отъездом она перестала пить таблетки. Она присоединилась ко мне. Сначала одна, потом к нам начали присоединяться другие девчонки. Потом йога. Ковриков становилось всё больше.

Практика молчания — это, по сути, глубокое принятие. Каждый день я обнаруживала новые слои того, насколько можно глубоко принять всё, что происходит: охранников, еду, которую невозможно изменить, пространство, в котором жили.

В какой-то момент я поняла: я не влияю на ситуацию. Ни я, ни муж снаружи. Принятие этого. Каждый раз, когда я ловила себя на том, что снова не согласна, что снова хочу кому-то писать, судье, адвокату, я задавала себе вопрос: “Из какого состояния я это делаю? Из сопротивления или из энергии действовать?”

Были моменты, когда я пыталась пробить вегетарианскую еду: писала запросы по все инстанции детеншна, общалась с ICE’ами, встречалась с ответственными на меню, даже несколько дней проработала на кухне (за 3$ в день — самая высокооплачиваемая работа в SLIPC). Мне хотелось хоть что-то в этом месте изменить к лучшему. Я и многие другие вегетарианцы по несколько месяцев жили без нормальной еды. Иногда удавалось на неделю добиться какой-то версии вегетарианской еды, потом всё снова исчезало.

Я часто просто не ходила в столовую, чтобы не проживать то насилие, которым нас туда гнали как скот. Иногда выходила просто постоять на улице, увидеть небо, птичек. Это были моменты, которые буквально напитывали изнутри. И в таких случаях я сама выбирала, куда сфокусировать своё внимание.

Я направляла энергию в активности по уменьшению холода в дормах, связывалась, писала заявления, просила встречи с maintainance, собирала подписи всех заболевших, чтобы подняли хоть на пару градусов температуру кондиционеров.

Я осознанно выбирала не страдать. Это был выбор. Потому что страдание там передавалось от человека к человеку. Кто-то плачет, кто-то в истерике, кому-то снова перенесли суд или отказали в убежище. Это накрывало волнами страданий.

У нас с мужем за эти месяцы выросло невероятное доверие. Мы научились проживать эмоции, поддерживать друг друга даже когда очень и очень тяжело. Мы связывались при любой возможности, и это меня держало как ниточка Веры в лучшее и светлое будущее.

Разрешение уехать

Я регулярно писала офицерам ICE запросы: “У меня есть одобренная самодепортация, меня ждут дети. Отправьте меня со следующей группой”. Девчонки говорили: “Ничего не поможет”. Я отвечала: “Это то, что я могу сделать”.

Я верила и продолжала практику молчания. Я продолжала практиковать открытый диалог. Я читала книги. Училась радоваться тому, что есть. Училась наслаждаться тем, что можно просто ничего не делать, называя это время “отпуском”. Я поддерживала себя чувством юмора.

И вот в какой-то момент выбирают группу на депортацию в Россию. Меня не берут. Я думаю: “Значит, это — не моё время. Меня ждёт моё лучшее время”. Сажусь в практику молчания.

На следующее утро в четыре утра меня будят: “Собирай вещи”. Я не понимаю — куда? Может, ошибка? Но меня забирают.

Когда кого-то перевозят между центрами, это всегда наручники, цепи, ожидание в холодных комнатах без окон по много часов. Иногда забирают, но это ещё не значит, что ты улетишь — людей могут перевезти в другой центр и держать там ещё месяцы.

В моём случае всё сложилось иначе. Меня довезли до ближайшего аэропорта. Перед посадкой сняли наручники. Два офицера ICE сопровождали меня как телохранители на самолётах с пересадками до Нью-Йорка. По дороге я могла купить кофе и наконец-то почувствовать себя человеком.

Они посадили меня на самолёт в Китай. Я летела одна, без телефона. И это было состояние, что меня каким-то чудом вынули из ада и выпустили на волю. Я прилетела в Москву раньше, чем девчонки, которых забрали раньше меня. Прошла контроли без допроса и проверок.

Этот опыт стал для меня большой, сильной точкой опоры. Я теперь знаю, что такое действительно плохо. Действительно страшно. Я научилась чувствовать страх и не бояться. Если раньше что-то происходило и выбивало меня из колеи, то сейчас первое, что приходит: “Мы это переживём. Это точно пройдёт”. Всё остальное — мелочи. Я по-прежнему могу чувствовать разные эмоции, хоть бывает, закрадывается чувство, что я достигла “просветления” :)) Ощущение соединенности с собой, доверия жизни — это уже не меняется. А остальное… мы это проживём.

Я читала там Довлатова, у него есть рассказ “Зона”, и там он выходит из зоны и прилетает в Европу. Его спрашивают: “Как тебе Европа?”, а он отвечает: “После тюрьмы мне всё нравится”. — Вот это моя фраза. После тюрьмы мне всё нравится. Шум, город, здания, дети в истерике, документы задерживаются, работа не находится, машина ломается — мне всё нравится.

Как пережила семья

Муж оставил работу в один час и за сутки пересёк всю Америку, чтобы встретить детей и помогать мне.

Дальше история про мужа-героя. Он возил детей в школу, делал с ними домашку, кормил их, стирал, убирал дом, и вообще взял на себя ответственность за все дела, которыми занималась я. Параллельно старался подрабатывать, и вёл бесконечные переговоры с адвокатами и всякими службами, чтобы вытащить меня из тюрьмы.

К нему моментально приехала служба опеки, ко мне она тоже приходила в заключение узнать всё про детей. Муж несколько месяцев был под наблюдением этой службы, в фоновом беспокойстве, что их могут забрать, и делая всё и даже больше, чтобы этого не случилось.

В один день Трамп издаёт новый указ, согласно которому всех детей-иммигрантов он решил заключить в шелтеры. С того момента каждый день я ждала, когда муж заберёт мелких из школы и отпишется мне в приложении, что дети у него — я очень волновалась, что их изымут прямо из школы.

Меня уже перевезли в детеншн в другой штат, где мы ждали суда о моём выходе под залог, но в Луизиане такие случаи прекратились с новым правительством, и мой выход отменили — ушла наша последняя надежда на скорое воссоединение (которую мы так же стойко приняли и пережили, как и все остальные события истории). Тысячи долларов, которые муж отправлял адвокатам, не привели ни к какому результату.

И мы решили, что детей пора срочно вывозить в Россию, пока они целы, чтобы не потерять их в этой государственной американской машине, где любая жизнь не стоит ничего.

Тут вспомнилось, что у младшего год назад истёк загран.паспорт, и его нужно обновить, чтобы посадить на самолёт. Муж связался с российским консульством, единственным отделением, которое осталось функционировать в США — в Хьюстоне, у них, конечно, был перегруз по запросам в сложившейся ситуации, множество граждан РФ обращались к ним за разного рода помощью, очень многие оказались в такой же ситуации, как я. Консул принял от мужа дистанционно документы младшего и за неделю сделал ему новый паспорт. Муж каким-то чудом договорился с консулом о его визите ко мне, чтобы я поставила свою подпись как мамы в документе, и буквально в течении недели муж это организовал.

Тогда всё это воспринималось как нереальная череда событий. Но самое основное было впереди — нужно было посадить двоих детей на рейс в сопровождении сотрудников авиакомпании, пройти все контроли без приключений, договориться с самими детьми, чтобы те вели себя адекватно. Внимание — им было 6 и 8 лет, младший не говорит и только что был обследован на аутизм (не доказали, но особенности развития таки есть). Я созванивалась с ними каждый день, морально готовила и объясняла схему маленьким человечкам — что сейчас они полетят к моему папе, и я туда за ними приеду, что они буквально летят на встречу со мной, только придётся чуть-чуть подождать. Муж героически договорился с авиакомпанией, довез детей через всю страну из Техаса в Нью-Йорк, прошёл все контроли и досмотры, и они вылетели из США.

Такое облегчение мы испытали несказанное — сложно передать словами! Детей довезли бизнес-классом через Узбекистан с ожиданием пересадки в бизнес-зале. Они постоянно созванивались с мужем и отправляли ему фотографии дороги. В Москве их встретил дедушка, который впервые 1.5 месяца провёл с внуками — в походах по грибы и ягоды, в рыбалках и на огороде, делился своим опытом с пацанятами, которым всё это было в кайф. Муж продолжал быть с детьми на ежедневных видео-созвонах.

Через 1.5 месяца я прилетела к ним. А ещё через 2 к нам долетел и муж.

К слову, в результате всего этого, дети безумно сдружились с моим мужем.

А теперь

Я праздную Жизнь

Каждый день. Что бы ни происходило.

И не могу не делиться состоянием праздника Жизни.

Со мной моя семья — муж и дети, и в каких бы настроениях они ни были, как бы себя ни вели — я могу выдержать это и радоваться внутри от того, что могу быть рядом.

Любые ситуации и обстоятельства воспринимаются легко, как маленький игровой квест. Без напряжения принимаются изменения планов и новые вводные. Состояния довольства жизнью и доверия миру ощущаются чем-то, что больше меня, и это ежедневно замечают близкие.

Мои каналы:
Telegram: https://t.me/jo_in_od
Instagram: https://www.instagram.com/the.back2life
Facebook: https://www.facebook.com/johanga.gayatri